Весенним утром 1957 года Дэвид Дуглас Дункан, ветеран фотожурналистики и друг Пикассо, приехал навестить художника в его доме на вилле «Калифорния» под Каннами. Сопровождала его такса, которая к тому моменту жила у Дункана в Риме чуть более года. На вилле собака нашла свой новый дом и получила имя Лумп. Это предыстория книги, которая является оригинальным и необыкновенно трогательным фоторепортажем о дружбе Пикассо и Лумпа. Художник не только обессмертил Лумпа в первый день их встречи, изобразив его на тарелке, но и воспел его на сорока пяти полотнах, созданных по мотивам шедевра Веласкеса «Менины», заменив флегмантичную борзую на переднем плане на беспечного Лумпа. Эта книга — интимный портрет Пикассо и его гладкошерстного друга в семейном кругу и мастерской художника. Дэвид Дункан, так внимательно документировавший последние годы жизни Пикассо, издал более 20 книг и до конца жизни самостоятельно вел все свои проекты, обходясь без электронной почты. Издание этой книги мы обсуждали с ним по телефону в марте 2018 года, а 7 июня он скончался в возрасте 102 лет.

В одной из своих важнейших статей Харауэй утверждает, что всякое знание несет на себе отпечаток того места/позиции/ситуации, в которой оно производится. Это не значит, что при этом оно становится неизбежно субъективным и относительным. Наоборот. Только в том случае, если мы откажемся от того, чтобы играть в God’s trick, размещая себя в качестве бестелесных субъектов-наблюдателей, парящих в высотах абстракции и незаинтересованно окидывающих мир своим всевидящим взором, становится возможной объективность. Ситуационная, частичная, политическая. К тому же, как замечает Харауэй, лучше смотреть не с надмирных высот, а снизу, со дна, из андеграунда, из позиции угнетенных: колонизированных, не-белых, женщин, рабочих, ЛГБТК+, киборгов. Но никакое положение и никакая идентичность не гарантируют привилегированного доступа к истине или чистому опыту.

Даниил Жайворонок